Неточные совпадения
Лицо ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет;
грудь ее то высоко
поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание.
Почти то же самое случилось теперь и с Соней; так же бессильно, с тем же испугом, смотрела она на него несколько времени и вдруг, выставив вперед левую руку, слегка, чуть-чуть, уперлась ему пальцами в
грудь и медленно стала
подниматься с кровати, все более и более от него отстраняясь, и все неподвижнее становился ее взгляд на него.
Он опомнился, взял шляпу и, не оглядываясь, выбежал из комнаты. Она уже не провожала его любопытным взглядом, она долго, не шевелясь, стояла у фортепьяно, как статуя, и упорно глядела вниз; только усиленно
поднималась и опускалась
грудь…
Из окон комнаты Агафьи Михайловны, старой нянюшки, исполнявшей в его доме роль экономки, падал свет на снег площадки пред домом. Она не спала еще. Кузьма, разбуженный ею, сонный и босиком выбежал на крыльцо. Лягавая сука Ласка, чуть не сбив с ног Кузьму, выскочила тоже и визжала, терлась об его колени,
поднималась и хотела и не смела положить передние лапы ему на
грудь.
«Неужели это правда?» подумал Левин и оглянулся на невесту. Ему несколько сверху виднелся ее профиль, и по чуть заметному движению ее губ и ресниц он знал, что она почувствовала его взгляд. Она не оглянулась, но высокий сборчатый воротничок зашевелился,
поднимаясь к ее розовому маленькому уху. Он видел, что вздох остановился в ее
груди, и задрожала маленькая рука в высокой перчатке, державшая свечу.
В десяти шагах от прежнего места с жирным хорканьем и особенным дупелиным выпуклым звуком крыльев
поднялся один дупель. И вслед за выстрелом тяжело шлепнулся белою
грудью о мокрую трясину. Другой не дождался и сзади Левина
поднялся без собаки.
Левин чувствовал всё более и более, что все его мысли о женитьбе, его мечты о том, как он устроит свою жизнь, что всё это было ребячество и что это что-то такое, чего он не понимал до сих пор и теперь еще менее понимает, хотя это и совершается над ним; в
груди его всё выше и выше
поднимались содрогания, и непокорные слезы выступали ему на глаза.
У меня, я чувствовал, закипали на сердце и
поднимались к глазам слезы; глухие, сдержанные рыданья внезапно поразили меня… я оглянулся — жена целовальника плакала, припав
грудью к окну.
Федор Михеич тотчас
поднялся со стула, достал с окна дрянненькую скрипку, взял смычок — не за конец, как следует, а за середину, прислонил скрипку к
груди, закрыл глаза и пустился в пляс, напевая песенку и пиликая по струнам.
Внезапные, надрывающие
грудь рыданья не дали ей докончить речи — она повалилась лицом на траву и горько, горько заплакала… Все ее тело судорожно волновалось, затылок так и
поднимался у ней… Долго сдержанное горе хлынуло наконец потоком. Виктор постоял над нею, постоял, пожал плечами, повернулся и ушел большими шагами.
Они выступали с трудом; высоко
поднимались их широкие
груди.
Но Самгин уже знал: начинается пожар, — ленты огней с фокусной быстротою охватили полку и побежали по коньку крыши, увеличиваясь числом, вырастая; желтые, алые, остроголовые, они, пронзая крышу, убегали все дальше по хребту ее и весело кланялись в обе стороны. Самгин видел, что лицо в зеркале нахмурилось, рука
поднялась к телефону над головой, но, не поймав трубку, опустилась на
грудь.
— Уйди, — повторила Марина и повернулась боком к нему, махая руками. Уйти не хватало силы, и нельзя было оторвать глаз от круглого плеча, напряженно высокой
груди, от спины, окутанной массой каштановых волос, и от плоской серенькой фигурки человека с глазами из стекла. Он видел, что янтарные глаза Марины тоже смотрят на эту фигурку, — руки ее
поднялись к лицу; закрыв лицо ладонями, она странно качнула головою, бросилась на тахту и крикнула пьяным голосом, топая голыми ногами...
Через несколько минут он растянулся на диване и замолчал; одеяло на
груди его волнообразно
поднималось и опускалось, как земля за окном. Окно то срезало верхушки деревьев, то резало деревья под корень; взмахивая ветвями, они бежали прочь. Самгин смотрел на крупный, вздернутый нос, на обнаженные зубы Стратонова и представлял его в деревне Тарасовке, пред толпой мужиков. Не поздоровилось бы печнику при встрече с таким барином…
Из заросли
поднялся корабль; он всплыл и остановился по самой середине зари. Из этой дали он был виден ясно, как облака. Разбрасывая веселье, он пылал, как вино, роза, кровь, уста, алый бархат и пунцовый огонь. Корабль шел прямо к Ассоль. Крылья пены трепетали под мощным напором его киля; уже встав, девушка прижала руки к
груди, как чудная игра света перешла в зыбь; взошло солнце, и яркая полнота утра сдернула покровы с всего, что еще нежилось, потягиваясь на сонной земле.
Очевидно, однако ж, что она находилась в волнении, потому что
грудь ее трепетно
поднималась, а голос, напоминавший райскую музыку, слегка дрожал.
— Мой грех! — повторила она прямо
грудью, будто дохнула, — тяжело, облегчи, не снесу! — шепнула потом, и опять выпрямилась и пошла в гору,
поднимаясь на обрыв, одолевая крутизну нечеловеческой силой, оставляя клочки платья и шали на кустах.
Поэтому, обыкновенно, в самый разгар непонятной элоквенции, слушатель, вдруг
поднявшись с земли, вскрикивал резким голосом: «Ножи, ножницы, иголки, булавки!» Бедный старик, так внезапно пробужденный от своих мечтаний, взмахивал руками, точно подстреленная птица, испуганно озирался и хватался за
грудь.
Быстро
поднявшись на ноги, он ударял себя в
грудь и торжественно отправлялся по улицам, оповещая громким голосом...
Стрижи и белогрудые ласточки, как будто с намерением остановить нас, реют вокруг брички и пролетают под самой
грудью лошадей; галки с растрепанными крыльями как-то боком летают по ветру; края кожаного фартука, которым мы застегнулись, начинают
подниматься, пропускать к нам порывы влажного ветра и, размахиваясь, биться о кузов брички.
Как будто,
поднимаясь все выше и выше, что-то вдруг стало давить меня в
груди и захватывать дыхание; но это продолжалось только одну секунду: на глазах показались слезы, и мне стало легче.
Когда он взмахивал рукой, в
груди у меня всё
поднималось вместе с нею; падала рука, — и я весь точно падал.
Распластавшись на полу, бабушка щупала руками лицо, голову,
грудь Ивана, дышала в глаза ему, хватала за руки, мяла их и повалила все свечи. Потом она тяжело
поднялась на ноги, черная вся, в черном блестящем платье, страшно вытаращила глаза и сказала негромко...
В светлый ноябрьский день подъезжал Привалов к заветному приваловскому гнезду, и у него задрожало сердце в
груди, когда экипаж быстро начал
подниматься на последнюю возвышенность, с которой открывался вид на весь завод.
Умирающая уже закрыла глаза.
Грудь тяжело
поднималась. Послышались мертвые хрипы. В горле что-то клокотало и переливалось.
Волной
поднимается грудь, и жарко дыханье ее…
У Дуни в глазах помутилось, лицо вспыхнуло пламенем, губы судорожно задрожали, а девственная
грудь высоко и трепетно стала
подниматься, потом слезы хлынули из очей. Ни слова в ответ она не сказала.
Вот середь круга выходит девица. Рдеют пышные ланиты, высокой волной
поднимается грудь, застенчиво поникли темные очи, робеет чернобровая красавица, первая по Миршени невеста Марфуша, богатого скупщика Семена Парамонова дочь. Тихо двинулся хоровод, громкую песню запел он, и пошла Марфуша павой ходить, сама беленьким платочком помахивает. А молодцы и девицы дружно поют...
А глаза у ней так и пышут, и трепетно
поднимается высокая
грудь. Едва переводит дыханье.
И разметалась в постели. Высоко
поднимается белоснежная
грудь, заревом пышут ланиты, глаза разгорелись, вся как в огне.
Растерялась бедная, не знает, что и придумать… А сердце так и бьется, так и ноет, тоска так и
поднимается в
груди.
Не сдержать табуна диких коней, когда мчится он по широкой степи, не сдержать в чистом поле буйного ветра, не сдержать и ярого потока речей, что ливнем полились с дрожащих, распаленных уст Фленушки. Брызжут очи пламенем, заревом пышет лицо, часто и высоко
поднимается пышная
грудь под тонкой белоснежной сорочкой.
Настя, потупившись, перебирала руками конец передника, лицо у нее так и горело,
грудь трепетно
поднималась. Едва переводила она дыханье, и хоть на душе стало светлее и радостней, а все что-то боязно было ей, слезы к глазам подступали.
Идут, молчат… Слегка пожимает Василий Борисыч руку Параши… Высоко у нее
поднимается грудь, и дыханье ее горячо, и не может она взглянуть на Василия Борисыча… Но вот и сама пожала ему руку… Василий Борисыч остановился, и сам после не мог надивиться, откуда смелость взялась у него — óбвил рукою стан девушки, глянул ей в очи и припал к алым устам дрожащими от страсти губами…
Опуская в колодец свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую голову, плечи и часть
груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же; когда он
поднялся, его лицо и шея были красны, как кумач.
Егорушка быстро
поднялся и сел. Отец Христофор снял с него сорочку и, пожимаясь, прерывисто дыша, как будто ему самому было щекотно, стал растирать Егорушке
грудь.
Девочка
поднялась на кушетке и села, жадно, всею
грудью вдыхая воздух; щеки ее порозовели, глазенки счастливо блестели.
Больной
поднялся, жадно и глубоко вбирая в
грудь воздух; он улыбался бесконечно радостною недоумевающею улыбкою и в удивлении крутил головою.
— Если вы приставите стетоскоп к
груди больного, — объясняет ассистент, — и в то же время будете постукивать рядом ручкою молоточка по плессиметру, то услышите ясный, металлический, так называемый «амфорический» звук… Пожалуйста, коллега! — обращается он к студенту, указывая на больного. — Ну-ка, голубчик, повернись на бок!..
Поднимись, сядь!..
Грудь его
поднималась слабо.
Она нежно улыбалась издали Александру. С каждым движением лодки к берегу
грудь ее
поднималась и опускалась сильнее.
Он обводил всех безумным, блуждающим взглядом,
грудь его конвульсивно
поднималась.
Из-за письменного стола
поднялся сам Николай Ильич, облаченный в новый драповый, вышитый шнурками халат. Ворот ночной рубашки тонкого полотна был расстегнут и обнаруживал волосатую
грудь.
Круциферская была поразительно хороша в эту минуту; шляпку она сняла; черные волосы ее, развитые от сырого вечернего воздуха, разбросались, каждая черта лица была оживлена, говорила, и любовь струилась из ее синих глаз; дрожащая рука то жала платок, то покидала его и рвала ленту на шляпке,
грудь по временам
поднималась высоко, но казалось, воздух не мог проникнуть до легких.
Она имела вид разъяренной тигрицы: глаза ее были налиты кровью, губы пересохли,
грудь высоко
поднималась при дыхании.
— Вы мне нисколько не должны, — проговорила она, не
поднимаясь с дивана и держа руки скрещенными на несколько приподнятой, через посредство ваты,
груди: Миропа Дмитриевна знала из прежних разговоров, что Аггею Никитичу больше нравятся женщины с высокой
грудью.
Когда-то давно Ганна была и красива и «товста», а теперь остались у ней кожа да кости. Даже сквозь жупан выступали на спине худые лопатки. Сгорбленные плечи, тонкая шея и сморщенное лицо делали Ганну старше ее лет, а обмотанная бумажною шалью голова точно была чужая. Стоптанные старые сапоги так и болтались у ней на ногах. С моста нужно было
подняться опять в горку, и Ганна приостановилась, чтобы перевести немного дух: у ней давно болела
грудь.
Мать сошла с крыльца, но с земли ей не видно было Михаилы, сжатого народом, и она снова
поднялась на ступени. В
груди у нее было горячо, и что-то неясно радостное трепетало там.
Знакомая ей волна бодрого возбуждения
поднималась в
груди, наполняя сердце образами и мыслями. Она села на постели, торопливо одевая мысли словами.
В этом крике было что-то суровое, внушительное. Печальная песня оборвалась, говор стал тише, и только твердые удары ног о камни наполняли улицу глухим, ровным звуком. Он
поднимался над головами людей, уплывая в прозрачное небо, и сотрясал воздух подобно отзвуку первого грома еще далекой грозы. Холодный ветер, все усиливаясь, враждебно нес встречу людям пыль и сор городских улиц, раздувал платье и волосы, слепил глаза, бил в
грудь, путался в ногах…